Ну а мы, молодые, что?

Села я в слезах на поезд да и покатили.

Едем день. Едем два.

Едем голодные. Он меня не смеет, я его не смею. Во рту ни маковой росинки. А харчей – полнёхонька сумка!

А больше того не до еды мне совсем. Всё кумекаю, куда ж это тебя, девка, черти прут?

Дотянулись до ихней станции. На последние наняли на мои подводу до Крюковки.

Чуть свет – а холод, зуб с зубом разминается, – стучит Михаил в низ окна.

Сбежалась к одному боку занавеска гармошкой. В окне скользнуло женское лицо, и через мгновение какое растутнарастают в сенцах звуки тяжёлых, державных шагов.

– Маманя... Узнаю? по маршальской походочке...

Михаил не выпускает мою руку, боится, вовсе зазябну я. Становится попереди меня.

Мать, свекруха-добруха, откинула засов. До предельности распахнула дверь.

В большой радости спрашивает с крыльца внапев:

– Миинька!.. А невеста-та-а игде?

– А какая?

– А тятяка сказывал, ты надвезёшь. Я и всполошись-та. А батюшки! А господи! А какая ж она, привезённая-та? Да какая ж эт у нас невеста будет? Привезёнка! Чудо в перьях! Так игде ж она?

– Мамань! Ну вы навовсе в упор не видите!

Голос у Михаила смеётся.

– Будет над родительницей шутки вертеть. Бросай свои за?игры. А потом... Чего ж студить человека? Ты куда её дел?

– В карман на согрев посадил.

– Значит, не привёз... Э-хе-хе-хе-хе... А я что ждала, так ждала... Все глазоньки проглядела-та...

– Чище смотрите! – Михаил сшагнул в сторону. – Вот, мамань, моя Нюронька!