Уже на порожках остановила я Лушу.

– А что... Раз по сердцу, чего теряться? Не выпуска-аай, Жёлтое, такого раздушатушку!

– Ну-у... Ты всё с хохотошками. Всё б тебе подфигуривать

– Не модничай!

– Всё одно поздно уже. Впозаранок встанет, поспасибничает да и кугу-у-ук!..

– Не спорю. Встать-то он встанет, никуда не денется. Выгостит до утра. А вот по части поезда... Это ещё как мы, подружушка, порешим.

– Нет уж, Нюр. Ничего не надо решать.

– Понимаю. Не рука тебе с ним первой заговаривать. Так на что ж тогда я? Кто я тебе? Названая сестра иль пустое место? Шуткой, пробауткой – это уж моя печаль как! – закину про тебя словко. А там как знает...

– Не надо, Нюра. Направде. Навовсе ничего не надо.

– Я ж слышу, не от своего сердца говоришь. Тихо. Котёл свой раньше не вари. Не лезь поперёд. Я старшей тебя?

– Ну?

– Не нукай. Отвечай.

– Ну... На месяц.

– Вот именно! Подчиняйся-ка, голуба, старшинству. Айда спатеньки. Утро вечера умнее.

Утром чем свет иду я назад, сочиняю развесёлые планы, как это свергнутому я раздушатушке своему стану экивоками подпихивать Лушку, ан вижу: мама и Михаил рыщут по двору с лампой.

В серёдке у меня всё так и захолонуло.

– Чего, – спрашиваю, – днём с огнём?

– У мме-ня, НнНюра... кко-шель... с день... га... ми... ппппро... пал... Вввот...

Михаил сильно заикался.

Только тут стала я помалу понимать, что произошло что-то ужасное.

На нём не было лица... Убитый, оторопелый, белее полотна, стоял он на свежем, – ночью, только вот выпал, – первом молодом снегу и совсем не чувствовал холода, совсем не видал себя, совсем не видал того, что одна нога была в лаковом сапоге, другая лишь в бумажном носке.

Где-то далече, за горой, глухо, будто со дна земли, заслышался паровозный гудок. (Мы жили тогда от путей метрах так в полусотне. Никак не больше.)

На ту минуту вернулась наша хозяйка.